Автор: Евгений Габович (---.b.dial.de.ignite.net)
Дата: 15-01-04 19:01
Глава 1
ТРИ ОБВИНИТЕЛЯ
Тезис о том, что христианство – это европейское творение, возникшее не ранее Х века новой эры, при всей его очевидности и огромном количестве сторонников, ну-ждается все же в определенном разъяснении. Оно будет приведено ниже и по необхо-димости будет довольно кратким: Для более подробного его изложения нам бы по-требовалось привлечь материал, объемом многократно превышающий скромные раз-меры настоящего издания, в том числе историю христианской церкви, историю ан-тичности и раннего Средневековья.
Три выдающихся мыслителя разных эпох и народов не побоялись, – каждый в свое время, – бросить вызов официальной историографии, устоявшимся представле-ниям и всему «обычному» знанию, которое вдалбливали в головы многим поколени-ям школьников. Возможно, не все современные их последователи знают имена этих своих предшественников; по крайней мере, не все их упоминают.
ГАРДУЭН.
Первым был Жан Гардуэн, ученый иезуит, родившийся в 1646 году в Бретани и работавший учителем и библиотекарем в Париже. Двадцати лет от роду он вступил в Орден; в 1683 году возглавил французскую Королевскую библиотеку. Современники поражались обширности его познаний и нечеловеческой работоспособности: научным изысканиям он посвящал все свое время с 4-х часов утра до поздней ночи.
Жан Гардуэн считался непререкаемым авторитетом в области теологии, архео-логии, изучения древних языков, нумизматики, хронологии и философии истории. В 1684 году он издал речи Темистия; публиковал работы о Горации и по античной ну-мизматике, а в 1695 году представил на суд общественности исследование последних дней Иисуса, в котором, в частности, доказал, что по традициям Галилеи Тайная Ве-черя должна была состояться в четверг, а не в пятницу.
В 1687 году французское Церковное собрание поручило ему колоссальную по объему и значению задачу: собрать материалы всех Церковных соборов, начиная с 1-го века новой эры и, и, приведя их в соответствие с изменившимися догмами, подго-товить к печати. Работу заказал и оплатил Людовик XIV. Спустя 28 лет, в 1715 году, титанический труд был окончен. Янсенисты и адепты других богословских направле-ний в течение десяти лет оттягивали издание, пока в 1725 году материалы Церковных соборов, наконец, не увидели свет. Благодаря качеству обработки и умению система-тизации материала, до сих пор считающегося образцовым, он выработал новые крите-рии для современной исторической науки.
Одновременно с главным трудом жизни, Гардуэн издавал и комментировал многие тексты (прежде всего, «Критику «Естественной истории» Плиния», 1723). Но, несмотря на то, что безупречный образ жизни и научные достижения ученого-иезуита снискали ему славу и уважение в образованных слоях общества, – его критика пись-менного наследия античности вызывала ожесточенные нападки коллег.
Еще в 1690 году, анализируя «Послания Святого Златоуста к монаху Кезару», он предположил, что большинство работ якобы античных авторов (Кассиодора, Иси-дора Севильского, Святого Юстина Мученика и т. д.) созданы многими столетиями позже, то есть вымышлены и фальсифицированы.3 Переполох, начавшийся в ученом мире после подобного заявления, объяснялся не только тем, что суровый приговор одного из образованнейших людей того времени было не так-то легко опровергнуть. Нет, многие коллеги Гардуэна были прекрасно осведомлены об истории фальсифика-ций и более всего опасались разоблачения и скандала.
Однако Гардуэн, продолжая расследование, пришел к выводу, что большинст-во книг классической древности, – за исключением речей Цицерона, «Сатир» Гора-ция, «Естественной истории» Плиния и «Георгик» Вергилия,4 – являются фальсифи-кациями, созданными монахами XIII века и введенными затем в европейский куль-турный обиход. Это же относится и к произведениям искусства, к монетам, к мате-риалам Церковных соборов (до XVI века) и даже к греческому переводу Старого За-вета и - якобы греческому - тексту Нового Завета. Приводя многочисленные доказа-тельства, Гардуэн показывал, что Христос и Апостолы, – буде таковые существова-ли, – должны были молиться на латыни. Тезисы ученого-иезуита вновь потрясли на-учное сообщество, тем более что и на этот раз аргументация была неопровержимой. Орден Иезуитов наложил на ученого взыскание и потребовал опровержения, каковое, впрочем, и было представлено в самых формальных тонах. После смерти ученого, по-следовавшей в 1729 году, научные баталии между его сторонниками и более много-численными противниками продолжались. Страсти накалили найденные рабочие за-писи Гардуэна, в которых он прямо именовал церковную историографию «плодом тайного заговора против истинной веры». Одним из главных «заговорщиков» он счи-тал архонта Северуса (XIII век).
Гардуэн проанализировал писания отцов церкви и объявил большинство из них фальшивками. В их число попал и блаженный Августин, которому Гардуэн посвятил множество работ. Его критика вскоре получила название «система Гардуэна», потому что, хотя у него и были предшественники, никто из них настолько проницательно не исследовал вопрос о достоверности древних текстов. После смерти ученого офици-альные христианские теологи оправились от шока и принялись задним числом «от-воевывать» фальшивые реликвии. Так, например, «Послания Игнация» (начало второ-го века) по-прежнему считаются святыми текстами.
Один из противников Гардуэна, ученый епископ Хюэ заявил: «В течение соро-ка лет он трудился, чтобы опорочить свое доброе имя, но это ему не удалось».
Приговор другого критика, Хенке, более корректен: «Гардуэн был слишком образован, чтобы не понимать, на что он посягает; слишком умен и тщеславен, чтобы легкомысленно рисковать своей репутацией; слишком серьезен, чтобы веселить уче-ных коллег. Близким друзьям он ясно дал понять, что ставит целью ниспровержение авторитетнейших отцов христианской церкви и древних церковных историографов, а вместе с ними и целого рядя античных писателей. Таким образом, он подверг сомне-нию всю нашу историю».
Некоторые работы Гардуэна были запрещены французским парламентом. Од-ному страсбургскому иезуиту, однако, удалось издать в Лондоне в 1766 году «Введе-ние к критике древних писателей». Во Франции эта работа запрещена и по сей день является раритетом.
Труды Гардуэна по нумизматике, его система распознавания фальшивых монет и ложных датировок признаны образцовыми и используются коллекционерами и ис-ториками во всем мире.
ЯЗЫКОВЕД БАЛДАУФ.
Следующим5 был Роберт Балдауф, в начале ХХ века – приват-доцент универ-ситета в Базеле. В 1903 году в Лейпциге вышел первый том его запланированного с размахом труда «История и критика», в котором он подверг анализу знаменитое со-чинение «Gesta Caroli magni» («Деяния Карла Великого»), приписываемое монаху Ноткеру из монастыря Сент Галлен.
Обнаружив в Сент-Галленской рукописи множество выражений из обиходных романских языков и из греческого, что выглядело явным анахронизмом, Балдауф пришел к выводу: «Деяния Карла Великого» Ноткера-Заики (IX век) и «Casus» Экке-харта IV, ученика Ноткера Немецкого (XI век)6, настолько сходны по стилю и языку, что, скорее всего, написаны одним и тем же человеком.
На первый взгляд, по содержанию они не имеют между собой ничего общего, следовательно, в анахронизмах виноваты не переписчики; следовательно, мы имеем дело с фальсификацией:
«Сент Галленские сказки удивительно напоминают сообщения, считающиеся исторически достоверными. По Ноткеру, мановением руки Карл Великий срубал го-ловы крошечным, величиной с меч, славянам. По анналам Эйнхарта, при Вердене этот же герой в одночасье уничтожил 4500 саксов. Что, по-вашему, правдоподобнее?»
Встречаются, однако, еще более поразительные анахронизмы: например, Исто-рии из купальни «с пикантными подробностями» могли выйти только из-под пера че-ловека, знакомого с исламским Востоком. А в одном месте мы встречаемся с описа-нием водных ордалий («божьего суда»), содержащим прямой намек на инквизицию.
Ноткеру известна даже «Илиада» Гомера, что Балдауфу кажется совершенно абсурдным. Смешение гомеровских сцен с библейскими в «Деяниях Карла Великого» наталкивает Балдауфа на еще более смелые выводы: поскольку большая часть Биб-лии, в особенности Старого Завета, тесно связана с рыцарскими романами и «Илиа-дой», – можно предположить, что возникли они примерно в одно время.
Подробно анализируя во втором7 томе «Истории и критики» греческую и рим-скую поэзию, Балдауф приводит факты, от которых вздрогнет любой неискушенный любитель классической древности. Он находит множество загадочных деталей в ис-тории «выплывших из небытия» в XV веке классических текстов и подводит итог: «Слишком уж много неясностей, противоречий, темных мест в деле открытий гума-нистов пятнадцатого века в монастыре Сент Галлен. Разве это не удивительно, если не сказать: подозрительно? Странное дело – эти находки. И как быстро изобретается то, что хочется найти». Балдауф задается вопросом: не «изобретен» ли Квинтилиан, сле-дующим образом критикующий Плавта (т. X, 1): «музам приходилось говорить на языке Плавта, а им хотелось говорить на латыни». (Плавт писал на народной латыни, что для II века до н. э. было абсолютно немыслимым).
Упражнялись копиисты и фальсификаторы в остроумии на страницах вымыш-ленных ими произведений? Кто знаком с творчеством «рыцарей Карла Великого» с их «римскими» поэтами от Эйнхарда, тот оценит, как забавно вышучивается там класси-ческая древность!
Балдауф обнаруживает в произведениях античных поэтов черты типично не-мецкого стиля, совершенно несовместимого с античностью, как, например, аллитера-ции и конечные рифмы. Он ссылается на фон Мюллера, который полагает, что Кази-на-Пролог Квинтилиана также «изящно зарифмован».
Это касается и прочей латинской поэзии, – говорит Балдауф и приводит пора-зительные примеры. Типично немецкая конечная рифма была введена в романскую поэзию лишь средневековыми трубадурами.
Подозрительное отношение ученого к Горацию оставляет вопрос, был ли зна-ком Балдауф с трудами Гардуэна, открытым. Нам кажется невероятным, чтобы масти-тый филолог не читал критику французского исследователя. Другое дело, что Балда-уф в своей работе решил исходить из собственных посылок, отличных от двухсотлет-ней давности аргументов ученого иезуита.
Балдауф выявляет внутреннюю взаимосвязь между Горацием и Овидием, и на вопрос: «как можно объяснить очевидное взаимовлияние двух античных авторов», сам же отвечает: «кому-то это вовсе не покажется подозрительным; другие, рассуж-дая, по меньшей мере, логично, предполагают наличие общего источника, из которого черпали оба поэта». Далее он ссылается на Вёльфлина, который с некоторым удивле-нием констатирует: «классические латинисты не обратили друг на друга внимания, а мы приняли за вершины классической литературы, то, что на самом деле является позднейшей реконструкцией текстов людьми, чьих имен мы, возможно, никогда не узнаем».
Балдауф доказывает использование в греческой и римской поэзии аллитерации, приводит в пример стихотворения немца Муспилли и задается вопросом: «откуда ал-литерация могла быть известна Горацию». Но если в рифмах Горация обнаруживается «немецкий след», то в написании чувствуется влияние уже сформировавшегося к Средним векам итальянского языка: частое появление непроизносимого «H» или пе-рестановка гласных. «Впрочем, в этом, конечно же, обвинят нерадивых переписчи-ков!», – заканчивает пассаж Балдауф, (стр. 66).
«Записки о галльской войне» Цезаря также «буквально кишат стилистически-ми анахронизмами» (стр. 83). О последних трех книгах «Записок о галльской войне» и трех книгах «Гражданской войны» Цезаря он говорит: «Всем им свойственна одна и та же однообразная рифмовка. То же относится к 8-ой книге «Записок о галльской войне» Авла Гирция, к «Александрийской войне» и «Африканской войне». Непости-жимо, как можно считать авторами названных сочинений разных людей: человек, об-ладающий маломальским чувством стиля, тотчас узнает в них одну и ту же руку».
Фактическое содержание «Записок о галльской войне» производит странное впечатление. Так, то слишком уж кельтские друиды у Цезаря похожи на египетских жрецов. «Удивительный параллелизм!», восклицает Борбер (1847 год), на что Балда-уф замечает: «Античная история полна подобными параллелизмами. Это – плагиаты!», (стр. 84).
«Если бы трагические ритмы гомеровской «Илиады», конечные рифмы и алли-терации принадлежали к обычному арсеналу античной поэзии, то они бы непременно упоминались в классических трактатах о поэтическом мастерстве. Или выдающиеся филологи, зная про необычные приемы, хранили свои наблюдения в тайне?», – продолжает иронизировать Балдауф.
В заключение я позволю себе еще одну пространную цитату из его труда: «На-прашивается вывод: Гомер, Эсхил, Софокл, Пиндар, Аристотель, прежде разделенные веками, приблизились друг к другу и к нам. Все они – дети одного столетия, и родина их – вовсе не древняя Эллада, но Италия XIV–XV веков. Наши римляне и эллины ока-зались итальянскими гуманистами. И еще: большинство греческих и римских текстов, написанных на папирусе или пергаменте, высеченных на камне или в бронзе, – суть гениальные фальсификации итальянских гуманистов. Итальянский гуманизм подарил нам письменно зафиксированный мир древности, Библию и, совместно с гуманистами других стран, историю раннего Средневековья. В эпоху гуманизма жили не только ученые собиратели и интерпретаторы древностей, – то было время чудовищно напря-женной, неустанной и плодотворной духовной деятельности: более пятисот лет мы шагаем по указанному гуманистами пути.
Утверждения мои звучат необычно, даже дерзко, но они доказуемы. Некоторые доказательства я представил на страницах этой книги, другие всплывут, когда эпоха гуманизма будет исследована до самых темных глубин. Для науки такое исследование есть вопрос первейшей важности» (стр. 97 и сл.).8
Насколько мне известно, Балдауфу не удалось завершить свои изыскания. Его научные замыслы, однако, включали в себя изучение поздних редакций Библии. По-этому можно не сомневаться, что в рукописях Балдауфа, будь они когда-либо найде-ны, мы встретим еще немало шокирующих неожиданностей.
КАММАЙЕР и «ШИРОКОМАСШТАБНАЯ ОПЕРАЦИЯ»
Третьим видным обвинителем был Вильгельм Каммайер, родившийся «между 1890 и 1900 годами», (Нимитц, 1991). Он учился юриспруденции, работал в конце своей жизни школьным учителем в Тюрингии, где и скончался в 50-е годы в полной нищете.9
Полем приложения его исследовательской деятельности стали письменные свидетельства Средневековья. Каждый законный акт, считал он, будь то акт дарения или подтверждения пожалованных привилегий, удовлетворяет в первую очередь че-тырем основным требованиям: из него ясно кто кому, когда где этот документ выдал. Документ, адресат которого либо дата выдачи неизвестны, теряет юридическую силу.
То, что нам кажется само собой разумеющимся, иначе воспринималось людьми позднего Средневековья и начала Нового времени. На многих старых документах не обозначена полная дата; не проставлен год, либо день, либо ни то ни другое. Юриди-ческая их стоимость, таким образом, равна нулю. Каммайер установил этот факт, дос-конально анализируя своды средневековой документации; по большей части он рабо-тал с многотомным изданием Гарри Бресслау (Берлин, с 1889 по 1931 годы).
Сам Бресслау, принимавший большинство документов за чистую монету, с изумлением констатирует, что IX, X и даже XI века были периодом, «когда математи-ческое чувство времени у писцов, даже служивших – ни много, ни мало – в имперской канцелярии, находилось в зачаточном состоянии; и в имперской документации этой эпохи мы находим бесчисленные тому доказательства». Далее Бресслау приводит примеры: с января 12-го года правления императора Лотара I (соответственно, 835 год н. э.) датировка перескакивает на февраль 17-го года правления того же монарха; со-бытия идут своим чередом лишь до марта, а затем – с мая в течение двух с половиной лет датировки представляют якобы 18-й год правления. В правление Оттона I два до-кумента датированы 976 годом воплощения вместо 955 и т. д. Подобными же ошиб-ками полны документы папской канцелярии. Бресслау пытается объяснить это мест-ными различиями в отсчете начала нового года; путаницей дат самого акта (например, дарения) и нотариальной записи об акте (составления дарственной грамоты), психо-логическими заблуждениями (особенно сразу после начала года); небрежностью пе-реписчиков, и все же: великое множество письменных свидетельств имеют совершен-но невозможные датировки.
Но мысль о фальсификации не приходит ему в голову, напротив: часто повто-ряющаяся ошибка подтверждает для Бресслау подлинность документа. И это несмот-ря на то, что многие даты, очевидно, проставлены задним числом, иногда таким обра-зом, что их просто не разобрать! Бресслау, человек энциклопедической образованно-сти, с трудолюбием крота перерывший массу материала, проработавший десятки ты-сяч документов, так и не смог оценить результаты своего научного поиска и, подняв-шись над материалом, увидеть его под новым углом зрения.
Первым это удалось Каммайеру.
Один из современников Каммайера, Бруно Круш, трудившийся, как и Бресс-лау, в академической науке, в «Очерках по франкской дипломатии» (1938, стр. 56) со-общает, что ему попался документ, в котором недоставало букв, и «на их месте зияли лакуны». Но он и прежде сталкивался с грамотами, где для имен были оставлены сво-бодные места «для позднейшего заполнения» (стр. 11). Существует много фальшивых документов, продолжает Круш, но не каждый исследователь способен разглядеть подделку. Бывают «нелепые подделки» с «немыслимой датировкой», как, например, грамота о привилегиях короля Хлодвига III, разоблаченная Хеншеном и Папеброхом еще в XVII веке. Грамоту, предоставленную королем Хлотаром III Безье, которую Бресслау считает вполне доказательной, Круш объявляет «чистой воды фальшивкой, никогда и не оспариваемой вероятно по той причине, что ее мгновенно распозновал как таковую любой понимающий критик». Собрание документов «Chronicon Besuense» Круш безоговорочно относит к фальсификатам XII века (стр. 9).10
Изучая 1-ый том «Собрания актов» Пертца (1872), Круш хвалит автора собра-ния за то, что он обнаруживает наряду с 97-ю якобы подлинными актами Меровингов и 24-мя якобы подлинными актами мажордомов почти столько же подделок: соответ-ственно 95 и 8. «Главной целью любого архивного исследования является определе-ние подлинности письменного свидетельства. Историк, не достигший этой цели, не может считаться профессионалом в своей области». Дополнительно к разоблаченным Пертцем фальшивкам, Круш называет таковыми многие из признанных Пертцем за подлинники документы. Частично на это указывали уже разные другие исследовате-ли. Большинство фальсификатов, не распознанных Пертцем, по мнению Круша на-столько очевидны, что не подлежат серьезному обсуждению: вымышленные топони-мы, анахронизмы стиля, ложные даты. Одним словом, Каммайер оказался просто чуть радикальнее корифеев немецкой науки.
Несколько лет назад Ганс-Ульрих Нимиц, вновь проанализировав тезисы Кам-майера, заключил, что фактический материал, собранный скромным учителем из Тю-рингии, способен повергнуть в трепет любого здравомыслящего представителя ака-демической науки: не существует в рукописи подлинника ни одного важного доку-мента или серьезного литературного произведения Средневековья. Имеющиеся же в распоряжении историков копии настолько разнятся друг от друга, что реконструиро-вать по ним «исходный оригинал» не представляется возможным. К этому выводу с завидным упорством приводят «генеалогические деревья» сохранившихся или цити-руемых цепей копий. Учитывая, что масштабность явления исключает случайность, Каммайер приходит к выводу: «Многочисленных предположительно «утраченных» оригиналов никогда не существовало в действительности», (1980, стр. 138).
От проблемы «копий и оригиналов» Каммайер переходит к анализу фактиче-ского содержания «документов» и, между прочим, устанавливает, что германские ко-роли и императоры были лишены постоянного места жительства, находясь всю свою жизнь в пути. Часто они присутствовали в двух местах одновременно или в кратчай-шие сроки преодолевали огромные расстояния. Основанные на подобных документах современные «хроники жизни и событий» содержат сведения об императорских бес-порядочных метаниях.
На многих официальных актах и грамотах отсутствуют не только дата и место выдачи, но даже имя адресата. Это относится, например, к каждому третьему доку-менту эпохи правления Генриха II и к каждому второму – эпохи Конрада II. Все эти «слепые» акты и грамоты не имеют юридической силы и исторической достоверно-сти.11
Такое обилие фальсификатов настораживает, хотя ограниченное количество подделок следовало бы ожидать. При более внимательном рассмотрении Каммайер приходит к выводу: подлинных документов практически не существует, а фальшивки изготовлены в большинстве случаев на крайне низком уровне, причем неряшливость и торопливость в изготовлении фальшивок не делает чести средневековой гильдии поддельщиков: анахронизмы стиля, правописания, разнобой шрифтов. Распростра-ненное повторное использование пергамента после соскабливания с него старых за-писей, противоречит всем правилам искусства подделок. Возможно, многократное соскабливание текстов со старых пергаментов (палимпсест) есть не что иное, как по-пытка, «состарив» полотно оригинала, придать бóльшую достоверность новому со-держанию.
Итак, установлено: противоречия между отдельными документами непреодо-лимы.
На вопрос о цели изготовления бесчисленного множества в материальном смысле ничего не стоящих фальшивок Каммайер дает, на мой взгляд, единственно ло-гичный и очевидный ответ: фальсифицированные документы должны были, заполнив лакуны идеологически и мировоззренчески «правильным» содержанием, сымитиро-вать «Историю». Юридическая ценность подобных «исторических документов» равна нулю.
Гигантский объем работы определил ее поспешность, неуправляемость и, как следствие, небрежность в исполнении: многие документы даже не датированы.
После первых ошибок с противоречащими друг другу датировками начали ос-тавлять строку для даты незаполненной, словно составители ждали (и не дождались) появления некоей единой установочной линии. «Широкомасштабная Операция», как определил предприятие Каммайер, так никогда и не была завершена.
В высшей степени необычные идеи Каммайера, кажущиеся мне теперь осно-ванными на верной базисной идее, не были приняты современниками. Продолжение начатого им расследования и поиски ясности должны стать важнейшей задачей всех историков.
Осмысление открытия Каммайера подвигло меня предпринять исследования, результатом которых стало твердое убеждение в том, что, действительно, начиная со времен ранних гуманистов (Николай Кузанский) и до иезуитов, осуществлялась соз-нательная и усердная фальсификация истории, лишенная, как уже было сказано, еди-ного точного плана. Произошло страшное изменение нашего исторического знания. Результаты этого процесса затрагивают каждого из нас, ибо они застилают нам взгляд на действительные прошлые события.
Ни один из трех вышеназванных мыслителей, не осознавая изначально истин-ных масштабов акции, вынужден был постепенно, шаг за шагом исследовать, а затем, один за другим, отвергать считавшиеся им подлинными документы Античности и Средневековья. Их путем последовал и я.
Несмотря на то, что вынужденные отречения, запрет со стороны государствен-ной либо церковной власти, «несчастные случаи» (я вспоминаю Лакунцу), а то и стес-ненные материальные обстоятельства способствовали стиранию из научной памяти свидетельств исторического обвинения, всегда находились и находятся новые прав-доискатели, в том числе и в собственных рядах историков-профессионалов, с иссле-дованиями которых мы познакомимся в следующих главах.
|
|
