Автор: Salvador Dali (---.sys.hokudai.ac.jp)
Дата: 20-03-03 05:48
(Хирощи Накаяма, (С) 2000-2002)
XIII
В Саппоро было раннее утро. Холодной зарей занималось оно на востоке, вползая в безлюдные перпендикуляры улиц галдящими спросонья стаями воронья. Сжимая в руке банку пива, я стоял на перекрестке и смотрел вдаль. Через плечо висела фотокамера, в воздухе пахло сыростью и молодой листвой.
С того дня, как он ушел, минуло полгода. Прекрасно помню – я долго ждал у входа в кафе, а он все не выходил – и когда наконец терпение мое лопнуло, я ворвался внутрь, но обнаружил там только сытого американца Кена да молодую девушку Саори, дочь хозяина. Ничего вразумительного объяснить они не смогли. Сломя голову, я сбежал от них. Судорожно взрывая пешеходные зебры незарегулированными пересечениями улиц под красные, желтые и зеленые огни светофоров, я мчался на север, затем на запад, снова на север, вдруг – на восток, потом обратно, на юг, кричал, ронял ресницы, мысли крошились в отзвуки глупых слов и оседали в сгустившийся осенний сумрак, – то было особенное веселье.
Путешествие слепого в стране глухих.
Теперь, полгода спустя, я шел по тому же маршруту, надеясь отыскать здесь самого себя. Пиво было подспорьем. Маршрута я не помнил, и потому двигался наудачу; вороны своими песнями указывали мне дорогу.
Вокруг стояла поч(ти)2шина, над горизонтом незлобиво сияла Венера. Миниатюрные домики с крошечными палисадниками спали. Кое-как умещающиеся на тротуарах беспорядочные скопления велосипедов едва слышно постанывали ржавыми спицами. Мне думалось вольно, дышалось просторно, хоть самоанализ и сообщал порой малоутешительные детали.
XIV
Quod erat demonstrandum – 1.
У меня достаточно стабильный характер. В большинстве случаев я способен сконцентрироваться на конкретных делах. Я стараюсь принимать обдуманные решения и демонстрировать рассудительность в этих решениях, но у меня это не всегда получается, т.к. иногда мне мешают эмоции, свои или других людей. Мое мнение может меняться, также как и мои привязанности.
Обычно я вполне счастлив и весел. Мой подход к жизни основан на хорошем юморе. В решении проблем мне присущ энтузиазм и интерес. Я с надеждой смотрю в будущее и спокойно воспринимаю огорчения. Любые проблемы или эмоциональные трудности, с которыми я сталкиваюсь, лишь временно расстраивают меня, но как только они разрешаются, я легко возвращаюсь к моему обычному хорошему расположению духа.
Как правило, я спокоен и уравновешен, и в основном мне присуще ровное настроение. Однако неожиданные события в моем окружении могут нарушить это спокойствие. Иногда у меня бывают приступы нервозности, но я способен вновь обрести свое самообладание. Порой я бываю непримиримым и нетерпеливым, что создает трудности для моей семьи и друзей (есть и такие?).
Я могу достаточно реалистично оценить себя, но мне несколько трудно сохранить эту оценку (ах, вот оно что!). Мое понимание себя могло бы быть намного лучше (об этом говоришь Ты). Поскольку я не слишком уверен в своих способностях или слабостях, у меня есть тенденция менять мои субъективные представления. Иногда мне трудно понять, чего я хочу достичь в жизни, однако, не в такой степени, чтобы совершать действительно серьезные ошибки…
А жаль, жаль, жаль, что не в такой степени! Как я жгуче жажду этих серьезных жизненных ошибок! Как желанны они для меня!
XV
Случайно из полутьмы выросла статуя Франциска Ассизского, осеняющая пустынную проезжую часть kita juichi-jo милостивым знамением. У постамента с облупившейся краской сидит огромная черная кошка и хищно сверкает на меня круглыми как блюдца глазами. Избитая фраза, архетип, круглый как блюдце без блюдца. Католический приход des yo. Религия есть опиум для народа.
Попеременно созерцаю объекты – смотрю то на Франциска, то на животное. Кошка встает, изгибается, зевает, начинает передвигать одну лапу за другой, медленно обходит меня по кругу и удаляется под липы. Франциск – опускает руки, поднимает руки – похоже, как будто делает утреннюю гимнастику, вот только ряса ему мешает. Благостное выражение на медном лице. Христианин. На плече сидит голубь из того же теста. Я фотографирую святого, и не оборачиваясь, иду дальше.
Если обернусь – конец.
XVI
Quod erat demonstrandum – 2.
Я – не активен. Моя трудность в том, чтобы начать делать те дела, которые, как я знаю, должны быть сделаны, или те, которые мне хотелось бы сделать. После того, как я, наконец, начинаю делать что-то, я также вижу трудность в продолжении и завершении данной работы или деятельности. Из-за этих причин у меня есть проблемы в моей работе или профессии, поэтому приходится заботиться о том, чтобы сохранить свое рабочее место.
Я – способный и открытый человек, но возможно не в такой степени, как мне следовало бы или хотелось быть. У меня случаются отдельные сложные ситуации с работой или профессией, вызванные частично тем, что я не очень хорошо умею налаживать открытые отношения с людьми, давать им необходимые приказания и выбирать нужное направление деятельности.
Производственная самокритика. Твоя критика. Ты хочешь видеть меня таким.
XVII
На углу два молодых человека спозаранку играют в волейбол – детская площадка перед многоквартирным домом. Задерживаюсь на минуту, наблюдаю. Игроки то и дело поглядывают в мою сторону, улыбаются. Тоже – любитель утреннего моциона.
В желудке начинает посасывать – пора зайти в круглосуточный магаз за onigiri. Оставляю детскую площадку, ухожу дворами, перекрестками – вдруг, резко сворачиваю за угол и задерживаю дыхание. Слышу, как он прошел, мягко ступая, – там.
Настигнуть его, всадить нож в спину…
XVIII
Quod erat demonstrandum – 3.
Мое чувство ответственности не так велико, как ему следовало бы быть. Это вызвано моей склонностью считать, что кто-то другой в какой-то степени руководит моей жизнью, будь то мой начальник, друг, член семьи, просто член, господь бог, информационная матрица или странный аттрактор. Я мог бы больше контролировать свою жизнь, но предпочитаю не брать на себя слишком много ответственности, поскольку полагаю, что если не очень хорошо с чем-то справлюсь, вина за это падет, естественно, на меня.
Я склонен быть критичным, но в моей оценке людей и событий я могу также проявлять и справедливость. Однако мне трудно увидеть все положительные стороны, т.к. больше внимания уделяю все-таки плохому – и в людях, и в делах. Поэтому моя общая оценка людей и окружающей обстановки не так реальна, как могла бы быть, или какой ей следовало бы быть.
Я умею сочувствовать другому человеку, но не в такой степени, как мне следовало бы ему сочувствовать. Хоть я и способен в определенной степени поставить себя на его место, я не всегда это делаю, что снижает мою способность к продуктивному общению. Кроме того, мой недостаток понимания других людей иногда приводит к тому, что мои действия или слова оказываются несвоевременными или некорректными.
Я умею свободно общаться с людьми, но не в достаточной степени, чтобы иметь по-настоящему большой успех в обществе или в бизнесе. Мне иногда бывает свойственно замыкаться в себе. Это может быть вызвано застенчивостью или неприязнью к отдельным людям. Без сомнения, мне следовало бы более открыто общаться с другими людьми, так, чтобы повысить свое положение в обществе и в делах.
Finita la comedia.
XIX
Проходя мимо угла дома, я почувствовал его присутствие. Он стоял там, затаив дыхание, и ждал меня. Стараясь ступать как можно тише, я попытался проскользнуть незамеченным. Но он знал, что это иду я.
Он караулил.
Как только я миновал угол, моя спина стала для него отличной мишенью. Поняв это, я со всех ног бросился бежать прочь. На счастье, у обочины стояло свободное такси. Впрыгнул туда – и был таков: “Minami roku nishi roku onegaishimasu”.
Остаток утра я провел в баре, болтая с подвыпившей хостесс. В полдень, пьяный и несвежий, сел в поезд на Асахикаву. Бегство продолжалось, хотя комедия уже давно подошла к концу.
XX
Он (Я) вернулся домой, включил компьютер и набрал письмо:
Какова первопричина того, что человек умирает?... (двадцать секунд на размышление)... Очевидно, если бы человек не родился, он бы и не мог умереть. Стало быть, первопричина – в рождении. Хорошо. Вопрос второй. Какой момент считать рождением человека? Момент зачатия? Момент встречи родителей? Момент выхода из утробы? Момент получения паспорта или поступления в университет (школу, на работу, далее везде)? Момент потери девственности?
Вообще говоря, традиционное проведение границы по моменту выхода из утробы матери весьма условно. То, что появляется на свет, еще нельзя назвать человеком. Разница между тем, что родилось, и тем, что было в животе – лишь в наличии (отсутствии) пуповины. Человек рождается по настоящему только тогда, когда он осознает, что родился – то есть, когда он осознает СЕБЯ как некую личность, как некое независимое Я. Но ведь по сути дела, на протяжение всего детского возраста это Я еще не сформировано; в пубертатный период оно тоже подвергается пертурбациям. Лишь годам к 20 что-то такое более или менее устойчивое может возникнуть (конечно, у всех по-разному – плюс/минус 10 лет – это зависит от соц/условий, в каких развивается ребенок). А вот тут (в двадцать-тридцать лет) происходит самое страшное – Я становится жестким, затвердевает, абсолютизируется. И тогда, наверное, можно сказать с уверенностью: ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ.
А если он родился, значит он обязательно состарится и умрет.
…
(NB: Жить, не рождаясь.)
XXI
ОН: “Ты слишком часто говоришь глупости.”
Я: “Очень просто для нас называть так вещи, которых мы не понимаем. А ведь на самом деле не существует никаких глупостей. Что такое глупость, в принципе? Это действие или высказывание, лишенное всякого смысла. Но то, что я говорю, так или иначе смыслом обладает – ведь я вкладываю его в свои слова. Другое дело – ты не можешь им проникнуться.”
ОН: “Да, конечно, ты самый умный и поэтому не способен на глупости, а мы – тупые, и ничего не смыслим.”
Я: “Проблема не в этом. Ты не можешь проникнуться смыслом отнюдь не потому, что якобы глупее меня. Просто потому, что ты другой. Смысл – мой, а восприятие – твое. Мудрость, которую мудрец пытается кому-то сообщить, всегда звучит как глупость. Это Гессе.”
ОН (резюмируя): “Тогда вообще зачем общаться, если мы не понимаем друг друга?”
XXII
Раз, два, три. Открыл глаза, посмотрел в небо. Это песня. Один на Гавайях, второй в Junitaki, третий в утробе. Сухопутные чудовища – мы выжигаем в себе леса, чтобы дышать смолой собственной грусти. Прохладное лето проносится мимо, со свистом, как щинкансен, и взгляду уж не на чем задержаться среди бескрайних заснеженных полей. Мерно гудит газовый хитер, пощелкивая иногда в тишине кухни.
Раз, два, три. Закрыл глаза, всмотрелся в темноту.
Встал, заварил кофе. Снаружи обложило сугробами, все замерло, смолкли звуки. Косой луч фонаря бьет сквозь шторы.
Одиночество.
XXIII
Предновогодний страх и отчаяние.
XXIV
Нож в спину. Лишь чашка кофе сиротливо стыла на столе. На плече сидит голубь под шум снежинок.
Доколе?
XXV
Время сползает в пропасть прошлого. Снял трубку, набрал номер: далекий город. Ответили после трех гудков, старые друзья.
“Знаешь, вчера ехали с А.У. на поезде домой из столицы, он купил себе руководство по искусству бансай и всю дорогу был просто поглощен чтением. И вот так постоянно приговаривал: это же здорово, это круто. Новое увлечение.”
“Да, интересно. Деревья-бансай могут жить сколь угодно долго, если им грамотно обрезать веточки. Понял ли он это так, как понимаю я?”
“В смысле?”
“В смысле, человек тоже может жить сколь угодно долго, если ему грамотно обрезать веточки.”
“Интересно, какие же веточки надо обрезать людям?”
“Ментальные.”
Оделся – пальто, зимние ботинки. Спустился на улицу, по сугробам дополз в ночной магазин (1:30 после полуночи), купил бутылку сакэ. Вернулся в свою нору, разогрел сакэ, забрался под одеяло, поставил рядом, медленно пил.
XXVI
ОБРЕЗАТЬ МЕНТАЛЬНЫЕ ВЕТОЧКИ…
XXVII
Как будто мы все выполняем некую миссию – это очевидно для посвященных.
Совсем рядом стреляли, и никто бы не смог увернуться от увесистых пуль. Вот история девушки по имени Саори Савагаки, которая была когда-то, и которой теперь нет. Она не оставила потомства, ей было пятьдесят восемь, никто не сделал ее женщиной, случайно попала под колеса поезда на “Икебукуро”, хоронили в запаянном гробу. Она – шпионка?
А я вот – шпион. Уже лет пять, как. В январе в гости зашли друзья-чехи. Пили абсент, говорили о Рильке, падал снег за окном.
Друзья?
Облупленные ступени в парадной сохранили их следы.
XXVIII
Вечер в Сусукино. Маленький темный бар на шестом этаже. Витиевато рассуждает о смысле жизни мой друг, чех. Входят люди – шестеро. Японцы, пара иностранцев среди них. Полумрак оживает, легкий фанк пульсирует под потолком едва-едва, и еще теплится умирающая с самого завтрака мысль в моих пьяных глазах.
… … …
XXIX
И вдруг начинается карнавал – особенное веселье. Откуда ни возьмись врываются наряженные в пестрые одеяния, смеются и галдят, наряженные, смеются и галдят. И вереницей разно-о`бразных масок пролетают в напряженном и густом тумане, в нарастающей музыке пролетают, галдят и смеются, причудливые воплощения, восстали, смеются и галдят, из вековых глубин, из вековых глубин восстали они. Стаями собираются, манерно танцевальные фигуры образовывая, образовывая, выплясывают, выбрасывают ноги, выпотрясывают лбами, выпотрошенными извилинами, выгнутыми рогами поддевают – вот они, разнообразные, зверомордые и чужеликие, родные и безродные – как будто живые, стоят, подпрыгивают, дирижаблятся. С птичьей головой один, другой с поросячьей, а четвертый – шакал, а восемнадцатый – аменхотеп, и выбрасывают, выпотрашивают, выаменхотепливают из-за моего меня стола, и чеха моего вычехивают из-за моего меня стола, с птичьей головой щебечет, щибщебаблян, а восемнадцатый гордо разматывает бинты пожелтелые, пожелтевшие, выпотрашивает. И вереницей-вейницей в издательства шир-на-мыльные потребности отправляя, гудит и трясется Диана грудастая, оправляя исподнее, изыдское, рабов приминая затвердевшим соском, с кирпичами на спинах, моторами в грязных клетках, грудных клетках, масляных. Оденьте его, выкрикивает Бодидхарма, в одежды цвета слоновой кости, кости, кости, как свистоплясывать Бодисаттвы свистопляшут, как свистопляшут, оденьте же его выкрикивает, а чеха не одевайте, чеха очехольте в декольте. И вот, они оголтелые, срывают клочьями с меня партизанское, пока в кругу не остаюсь на один без ничего, и свистоплясы поют, отпрыгивая, завлекательно отжигивая, перебрасываясь, а мне невозмутимо, лишь прохладно из-за веяний их могил, шелков. И извлекают сундуки на посвет расписные, разукрашенные палехом, изразцово-показательные, с мехом и каменьями изумрудно-драгоценностными, и приговаривая наветы, откупоривают с пощелкиванием, разливая жидкости по стопочкам, да блинчиками облизываясь, уговаривают тяготение. Как вдруг танцуют и смеются, галдят. И продолжают доставать, изымать из шкапов все большие и большие рулоны, скатанные, завернутые, и извлекают заспанные простыни, пятнистые, и швей-мотористок передовых в масках пауков на выданье. Как вдруг пиво, и топит всех в пиве. И новые, и новые появляются, являются миру, по миру, такие-растакие, шаманские побрякушки, иглы, швейные машинки, столы и убранство. Вот тогда-то и пошивают, чехлы да мантии, тоги претексты натягивают массируя тестикулы, вскармливая тестостероном текстуальных гостей. И кавардаком, затягивают, смеются и галдят, затягивают наготу мою в крамольные ткани, накрахмаленные ткани, с подбоем кровавым и шнурочками, шнурочками висячими, заводными такими шнурочками. Оденьте ему лицо, Бодидхарма, поправляя очки на носу, пенсне, прокрикивает победоносно, и уши пристегните, непотребно заправляя, оправляя златистые крылы – вот тогда-то и запоет он, и титанические силы войдут в соприкосновение.
XXX
Слегка приотодвинув штору (уже стемнело и зажглись фонари), я выглянул в переулок. Сегодня весь день шел снег, навалило огромные сугробы, и я увидел, как в холодном свете неоновой лампы над проезжей частью, заметенной напрочь (лишь узкая тропинка глубоких следов нарушала белесое спокойствие), кристаллы льда, снежинки, с поверхности смерзшиеся в хрупкую, всхолмеленную местами корку, медленно сверкали, отражая поток квантов своими микроскопическими гранями.
XXXI
И тогда-то я запел, а титанические силы вошли в соприкосновение. Стоя в имперской мантии посреди бескрайней заснеженной равнины, внимая голосу ветра и наслаждаясь музыкой степи.
Хоры архиепископов на скалах Испании подвыли дружно и весело; забрезживший было на сопках Манчжурии закат повернул вспять, в сторону Калифорнии.
Шеньян пал под ударами красной конницы, Кабул взят войсками Северного Альянса, “Святая Анна” пришвартовалась в Иокогаме (хоть бы и так).
Строка вверх, строка вниз – все одно, другое. Так закончилось – небытие. Я – Император Хайле Силассие.
XXXII
В память врезалось одно воспоминание (как высыпание на коже), сидючи в тени софитов, покачиваясь из стороны в сторону, медленно поворачиваясь – почти в праздничном настроении по поводу медленно поварачивающейся (то есть превращающейся в повара королевских кухонь) старушки Геи, в счет очередного пересечения ею ежегодно повязываемой заново ленточки “Финиш” заблудился в причастных и деепричастных оборотах вокруг своей оси и Солнца, укутался в пальто и уснул в такси...
А было так: японская культура в качестве подспорья големовалятелям... Сеятелям, –
речь шла и о них, речь шла о добром и вечном в нашей жизни, о чашке кофе под новый год и стакане молока для молока.
“Вот, на прошлой неделе ездили на симпозиум в Обихиро...” – тянет как пиво (и пиво тянет при этом) один из новогодних Я. “Разместили нас в какой-то дешевой общаге – не гостинице даже – и весь японский менталитет предстал как на ладони.” (А он сам европеец, baka gaijin.)
“Комнатки маленькие, без удобств, спать – на полу, в окна сквозит, ноги мерзнут, селят по двое-трое-пятеро, циновки пропитаны запахом чужого пота и табака, дверь не запирается.” (Внимательно слушаю.)
“Туалет и душ на первом этаже. Дверь к писсуарам всегда должна быть открыта – даже если там кто-то есть. Таково правило. Дверь в душ – тоже. В любой момент может кто угодно войти, и помыться вместе с тобой. Кроме женщин (для них вешают табличку, что душ занят мужчинами). А я, знаете ли, привык жопу мыть без свидетелей.”
Возбужденный шепот в партере.
“Коммунизм какой-то, ей богу. Им с детства прививают мысль, что ничего индивидуального быть не должно; отсюда – neither privacy, nor intimacy, и твоя жизнь как на ладони для окружающих. И так во всем: в мыслях, в чувствах, в поступках. Примат общественного над личным, словно в муравейнике. Искусственная деформация психики под культурным прессингом.”
В дверь позвонили – посмотрел открыть. В глазке замаячила голая спина Цинцинната. Опошлив истину, довольный Эпигон справил малую нужду в открытой кабинке с писсуарами, и завалился спать (укутался в пальто, в такси, в солнцепек, – и далее по тексту).
XXXIII
Тут бы не мешало кому-нибудь из нас двоих влюбиться, закрутить небольшой Роман. Но нет, пожалуй, не станем баловать его (того, второго) нашей сентиментальностью. Пусть она (сентиментальность) медленно варится в собственном соку, медленно поваривается, поворачивается – вокруг солнца, вокруг оси, вокруг осиной талии, вокруг нестареющего повара старушки Геи.
Искусственная дефлорация психики по методу Хулио.
И еще несколько малопонятных заметок на манжетах, как то – мучение при взгляде на чужие шрамы, анализ термоядерного синтеза подросткового поведения в социогендерном срезе, налитые свежим соком фигурные скобки рта, Голгофа еженощных похмельных судорог в холодном пространстве персонального несуществования. Содрогаться от рыданий.
Или по-другому: Кремлевский Мечтатель (У Герберт Уэллс). А Лейбу альпенштоком за идейное предательство.
XXXIV
В рождественский вечер я шел мимо кафе “Томпсон”. И все-таки он был там. И все таки он влюбился.
Закончил работать, – и отправился домой ждать второго пришествия. Скоро пришествие состоялось, разглядывая модные журналы. Наступило и прошло новогодие, пришлое прошлое приросло, нежным комочком меховым, домашним таким и уютным повеяло, за что бы зацепиться в потемках незнакомой души, Гюнтер?
А было бы здорово.
XXXV
Пофилософствуем. Полюбим мудрость. Измудрим любовь. Вот для чего нам нужны другие (други) – лишь чтобы от себя отречься, отказаться, оказаться вне. Чтобы не остаться один на один – с ним, со вторым, с собственным фасадом. Горькая экзистенциальная правда.
Либо бежать, бежать не останавливаясь.
“Святая Анна” отчаливает через один час и сорок шесть минут. Если я успею на нее, то он меня уже не догонит. Мы уходим в кругосветное. Надо только признаться, рассыпаться в самом себе, изойти чувством, не присущим мертвым, обрушить на другого каскад запредельного. – И выжить при том...
Он говорит: “Жаль!” – в мое отсутствие, и по поводу такового. Он (второй, но не другой, все тот же внутренний Годзилла) щиплет когтями душу-душонку, распашонку раскрывает, и выволакивает наружу все то безобразие, которое давно пора обмотать намыленной веревкой и перекинуть через карнизы. Давайте рассмотрим под микроскопом поперечное сечение моей головы (если кого-то будет тошнить от увиденного, бумажные гигиенические пакеты находятся в кармане впереди стоящего кресла). Давайте без давайте, просто клади голову мне на колени, и разреши водить рукой по твоим волосам.
Чьи там кудри приятно гладить?
О, боги! Отдать швартовы (по-португальски, естественно), штурмана штормит у штурвала, с капитана капает тина, Аугусто (приятель, римлянин) лукаво подмигивает Жоржетте, а в следующих скобках заключена (истина). Второе дороже. Выше истины может быть только юмор.
(Какое отношение римляне имеют к любви и к романистике? Почему используется одно и то же слово для столь далеких друг от друга субстанций?)
(окончание следует...)
|
|
