Автор: Хроноп (80.250.180.---)
Дата: 17-06-03 20:45
Глаза, как серьги голубые,
в пушке - курчат и верб-ресниц,
и слёзы по щекам, по вые
текут, чтоб пасть, чтоб кануть ниц.
А ночь протягивает коготь,
сжимая лапу в темноте,
и хочет месяцем потрогать
рыдающую от затей.
Плачь и стенай! Паук подходит
зудеть и закорючкой "З"
зиять в развёрнутой колоде,
в мушиной мучиться грозе.
Постой! Я вспомнил: то не ты ли
украла ночью нож кривой,
ушла и - после наследили
кругом. - "Ну что?"- Да, неживой.
И то не ты ль, не твой ли коготь
царапаете смуглый лик,
чтоб горбоносый грубый Гоголь
был менее при мне велик?
(сб. "Александра Павловна", 1922)
СОВЕСТЬ
Жизнь моя, как летопись, загублена,
киноварь не вьётся по письму.
Ну скажи: не знаешь, почему
мне рука вторая не отрублена?
Разве мало мною крови пролито,
мало перетуплено ножей?
А в яру, а за курганом, в поле,
до самой ночи поджидать гостей!
Эти шеи,- потные и толстые,-
как гадюки, скользкие, как вол,
непреклонные,- рукой апостола
Савла - за стволом ловил я ствол.
Хвать за горло, а другой - за ножичек
(лёгенький да кривенький ты мой!)
и - тягучей застит очи тьмой
и тошнит в грудях, томит немножечко.
А потом, трясясь от рясных судорог,
кожу колупать из под ногтей
и - опять в ярок и ждать гостей
на дороге в город из-за хутора.
Если всполошит что, что запомнится,-
на дубу свистящий соловей:
от пронзительного белкой-скромницей
детство в гущу прыгнуло ветвей.
И пришла чернявая, безусая
(рукоять и губы набекрень),
именем сусальным Иисуса
выводить из мрака ветхий день.
Шевелит отрубленною кистью,
червяками робкими пятью,-
тянется к горячему питью,
и, как Ева, прячется за листьями.
(ibid.)
ПРЕДПАСХАЛЬНОЕ (сб. ПЛОТЬ, БЫТО-ЭПОС, 1920)
В сарае, рыхлой шкурой мха покрытом,
сверля глазком калмыцким мутный хлев,
над склизким, втоптанным в навоз корытом
кабан заносит шамкающий зев.
Как тонкий чуб, что годы обтянули
и закрутили натуго в шпагат,
стрючёк хвоста юлит на-карауле,
оберегая тучный круглый зад.
В коровьем вывалявшись, как в коросте,
коптятся заживо окорока.
- Ещё две пары индюков забросьте.-
на-днях писала барская рука,
и, по складам прочтя, рудой рабочий,
краплёный оспой парень-дармоед,
старательней и далеко до ночи
таскает пойло - жидкий винигрет.
Сопя и хрюкая, коротким рылом
кабан копается, а индюки
в соседстве с ним, в плену своём бескрылом
овёс в желудочные прут мешки.
Того не ведая, что скоро казни
наступит срок и - загудит огонь
и, облизнувшись, жалами задразнит
снегов великопостных, хлябких сонь;
того не ведая, они о плоти
пекутся, чтобы, жиром уснастив
тела, в слезящий студень позолоте
сиять меж тортов, вин, цукатных слив...
К чему им знать, что шеи с ожерельем,
подвешенным, как сизые бобы,
вот тут-же, тут, пред западнёю-кельей,
отрубят вдруг по самые зобы,
и схваченная судорогой туша,
расплёскивая кляксы сургуча,
запрыгает, как под платком кликуша,
в неистовстве хрипя и клокоча?
И кабану, уж вялому от сала,
забронированному тяжко им,
ужель весна, хоть смутно, подсказала,
что ждёт его холодный нож и дым?..
Молчите, твари! И меня прикончит,
по рукоять вогнав клинок, тоска,
и будет выть и рыскать сукой гончей
душа моя, ребёнка-старичка.
Но перед Вечностью свершая танец,
стопой едва касаясь колеса,
Фортуна скажет: "Вот - пасхальный агнец,
и кровь его - убойная роса".
В раздутых жилах пой о мудрых жертвах,
и сердце рыхлое, как мох, изрой,
чтоб смертью смерть поправ, восстать из мертвых,
утробою отравленная кровь!
ПОРЧЕНЫЙ
Сивея, разлгается заря,
как сыворотка мутного тумана.
А здесь - дупло, вздыблённая ноздря
чихнуть собравшегося великана.
А и чихнул-бы этот пень-коряга,
да власти нет, да время не пришло.
Ногой куриной сгорблюсь и прилягу:
пусть бродит, спотыкаясь, ночи зло.
Оно и хило, и подслеповато:
вращаюшееся веретено.
Нос высверлился, как орех, и вата
закисла в мокнущей дыре давно.
Сморкнуться некуда!
И со слюной,
вобрав в себя, проглатывает тину.
А язвы в нёбе щиплет жгучий гной
и судорога четвертует спину.
Вернуться на село?!
О, никогда!
Слоняться под амбарами вдоль улиц,
сгорать и задыхаться от стыда:
родные, как от вора, отшатнулись!
Невеста Соня...
Господи!..
И слёзы
из безресничных брызнули очей
и, обхватив руками ствол берёзы,
от всхлипываний задрожал кощей.
Трясясь, исходит плачем ночи зло,
ублюдок ада, возле пней - у ската
хребта лесного.
Вяло поползло
зеленоватое по губке ваты...
Она некрасива:
приплюснут
слегка её нос, и глаза,
смотрящие долго и грустно,
не раз омывала слеза.
О чём она плачет - не знаю,
и вряд-ли придётся узнать,
какая (святая, земная?)
печаль её нежит, как мать.
Она - молчалива.
И могут
подумать иные:
горда.
Но только оранжевый ноготь
подымет луна из пруда,-
людское изменится мненье:
бежит по дорожке сырой,
чтоб сгорбленной нищенской тенью
скитаться ночною порой.
Блуждает, вздыхая и плача,
у сонных, растрёпанных ив,
пока не плеснётся на дачу
кровавый восхода разлив.
И вновь на потрухшей терасе
сидит молчаливо-грустна,
как сон, что ушёл во-свояси,
но высосал душу до дна.
ЛЮДСКАЯ ПОВЕСТЬ
Летучей мыши крыло
задело за сердце когтем,-
и грудь - пустое дупло,
хоть руку засунь по локоть.
Сегодня, завтра, вчера -
всё тот же сумрак в деревьях:
кленовые вечера
в раскидистом, добром чреве.
Нет плоти - и нет греха,
нет молний мертвецких ночью...
Сутулого жениха
заластили по-сорочьи.
Как вздёрнут лукавый нос!
И солнце поёт в веснушках!
Худой, привязчивый пёс -
я с Вами, моя пастушка!
Лиловое, синь-кругом:
цветочки: Иван-да-Марья.
Откуда же этот гром,
удушье тягучей гари?
Ах, девушка, всех милей,
не девушка, а наяда...
Душа!
Как пёс, околей!
Под тыном валяйся, падаль!
|
|
